Муса Джалиль: поэт-герой

 

  120 лет назад родился известный татарский поэт-антифашист Муса Джалиль (Муса Мустафович Джалилов), непокорённый герой, казнённый в застенках берлинской тюрьмы. На его стихах, проникнутых гуманизмом и мужеством, было воспитано не одно поколение. Поэзия Мусы Джалиля, одухотворённая высокими человеческими идеалами и наполненная горячей любовью к людям, нашла дорогу к миллионам сердец. Поэта знают и почитают не только на родине, но и в Европе, Америке и Азии.

  Судьба поэта-героя, увековечившего свое имя своими творениями и смертью, которая сама является подвигом, не перестает нас волновать и сегодня.

Я клятву дал – служить своей Отчизне,

Пока живая кровь гудит во мне.

Да если б ты имел и сотню жизней,

Ты разве их не отдал бы стране!.. 

  Муса начал печататься, когда ему было всего лишь 13 лет. В нем рано созрел талант. Как поэт он стал известен еще до войны. Им были созданы поэмы, либретто к оперным постановкам, он собирался написать роман и несколько новых поэм. Но война перечеркнула его планы. 

  В 1941 г. Муса Джалиль ушел на фронт, где не только воевал, но и был военным корреспондентом. После попадания в плен в 1942 г., находился в концлагере Шпандау. Там организовал подпольную организацию, которая помогала пленным совершать побег. В тюремных застенках пламенный поэт-антифашист создал как минимум 125 стихотворений, которые после войны были переданы его сокамерником на Родину.  Вот лишь одно из них:

   Коль обо мне тебе весть принесут,

   Скажут: «Устал он, отстал, упал он»,

   Не верь, дорогая! Слово такое

   Не скажут друзья, если верят в меня…     

  Эти строки, может, для кого-то небезупречные, написаны человеком, который точно знал, что его ждёт смерть. В мире нет аналога подобного поэтического творчества. Разве что Юлиус Фучик  с его «Репортажем с петлёй на шее». 

  Одиночная камера тюрьмы Моабит стала последним пристанищем поэта. Ни жестокие пытки, ни посулы свободы, жизни и благополуччя, ни камера  смертников не сломили его воли и преданности Родине. Тогда он был приговорён к смерти. 25 августа 1944 г. гильотина оборвала жизнь великого человека.

    В мае 1945 г. одно из подразделений советских войск, штурмовавших Берлин, ворвалось во двор фашистской тюрьмы Моабит. Там уже никого не было — ни охраны, ни заключенных. Ветер носил по пустому двору обрывки бумаг и мусора. Один из бойцов обратил внимание на листок бумаги со знакомыми русскими буквами. Он поднял его и разгладил (это оказалась страничка, вырванная из какой-то немецкой книги) и прочитал следующие строки:

    «Я, известный татарский писатель Муса Джалиль, заключен в Моабитскую тюрьму как пленный, которому предъявлены политические обвинения, и, наверное, буду скоро расстрелян. Если кому-нибудь из русских попадет эта запись, пусть передадут привет от меня моим товарищам — писателям в Москве».  Дальше шло перечисление фамилий писателей, которым поэт посылал свой последний привет, и адрес семьи. 

  Так пришла на родину первая весточка о подвиге татарского поэта-патриота.  Вскоре после окончания войны окружным путем, через Францию и Бельгию, вернулись и стихи поэта — два маленьких самодельных блокнота, содержащие около ста стихотворений. Эти стихи получили сегодня мировую известность.    

  2 февраля 1956 г. за исключительную стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, старшему политруку Мусе Джалилю посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А в 1957 г. за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь» он — первый среди поэтов — удостоен Ленинской премии. 

  Предлагаем вам два стихотворения  поэта, написанных в 1943 г., которые, мы в этом уверены, читать невозможно без эмоций, они никого не оставят равнодушными.              

«Варварство»

Они с детьми погнали матерей

И яму рыть заставили, а сами

Они стояли, кучка дикарей,

И хриплыми смеялись голосами.

У края бездны выстроили в ряд

Бессильных женщин, худеньких ребят.

Пришёл хмельной майор и медными глазами

Окинул обречённых… Мутный дождь

Гудел в листве соседних рощ

И на полях, одетых мглою,

И тучи опустились над землёю,

Друг друга с бешенством гоня…

Нет, этого я не забуду дня,

Я не забуду никогда, вовеки!

Я видел: плакали, как дети, реки,

И в ярости рыдала мать-земля.

Своими видел я глазами,

Как солнце скорбное, омытое слезами,

Сквозь тучу вышло на поля,

В последний раз детей поцеловало,

В последний раз…

Шумел осенний лес. Казалось, что сейчас

Он обезумел. Гневно бушевала

Его листва. Сгущалась мгла вокруг.

Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,

Он падал, издавая вздох тяжёлый.

Детей внезапно охватил испуг, –

Прижались к матерям, цепляясь за подолы.

И выстрела раздался резкий звук,

Прервав проклятье,

Что вырвалось у женщины одной.

Ребёнок, мальчуган больной,

Головку спрятал в складках платья

Ещё не старой женщины. Она

Смотрела, ужаса полна.

Как не лишиться ей рассудка!

Всё понял, понял всё малютка.

– Спрячь, мамочка, меня! Не надо умирать! –

Он плачет и, как лист, сдержать не может дрожи.

Дитя, что ей всего дороже,

Нагнувшись, подняла двумя руками мать,

Прижала к сердцу, против дула прямо…

– Я, мама, жить хочу. Не надо, мама!

Пусти меня, пусти! Чего ты ждёшь?

И хочет вырваться из рук ребенок,

И страшен плач, и голос тонок,

И в сердце он вонзается, как нож.

– Не бойся, мальчик мой. Сейчас вздохнешь ты вольно.

Закрой глаза, но голову не прячь,

Чтобы тебя живым не закопал палач.

Терпи, сынок, терпи. Сейчас не будет больно.

И он закрыл глаза. И заалела кровь,

По шее лентой красной извиваясь.

Две жизни наземь падают, сливаясь,

Две жизни и одна любовь!

Гром грянул. Ветер свистнул в тучах.

Заплакала земля в тоске глухой,

О, сколько слёз, горячих и горючих!

Земля моя, скажи мне, что с тобой?

Ты часто горе видела людское,

Ты миллионы лет цвела для нас,

Но испытала ль ты хотя бы раз

Такой позор и варварство такое?

Страна моя, враги тебе грозят,

Но выше подними великой правды знамя,

Омой его земли кровавыми слезами,

И пусть его лучи пронзят,

Пусть уничтожат беспощадно

Тех варваров, тех дикарей,

Что кровь детей глотают жадно,

Кровь наших матерей. 

                

 «Чулочки»

Их расстреляли на рассвете,

Когда вокруг белела мгла.

Там были женщины и дети

И эта девочка была.

 

Сперва велели всем раздеться,

Потом ко рву всем стать спиной,

Но вдруг раздался голос детский.

Наивный, тихий и живой:

 

«Чулочки тоже снять мне, дядя?» -

Не упрекая, не грозя

Смотрели, словно в душу глядя

Трехлетней девочки глаза.

 

«Чулочки тоже!»

Но смятением на миг эсэсовец объят.

Рука сама собой в мгновенье

Вдруг опускает автомат.

 

Он словно скован взглядом синим,

Проснулась в ужасе душа.

Нет! Он застрелить ее не может,

Но дал он очередь спеша.

 

Упала девочка в чулочках.

Снять не успела, не смогла.

Солдат, солдат! Что если б дочка

Твоя вот так же здесь легла?

 

И это маленькое сердце

Пробито пулею твоей!

Ты – Человек, не просто немец!

Но ты ведь зверь среди людей!

 

… Шагал эсэсовец угрюмо

К заре, не поднимая глаз.

Впервые может эта дума

В мозгу отравленном зажглась.

 

И всюду взгляд светился синий,

И всюду слышалось опять

И не забудется поныне:

«Чулочки, дядя, тоже снять?»